Байки* из хосписа

Я приехала в хоспис договариваться о комнате для папы. Меня приняла улыбчивая мягкая женщина-администратор. На пути папиного ухода длительностью в год это было новым этапом принятия, - почти финальным. Психика отчаянно требовала зафиксировать переход, снова распасться и пересобраться. Я расплакалась. Женщина искренне удивленно посмотрела на меня, сказала ободряюще: «Мы здесь правда для того, чтобы в этот тяжелый период создать условия для радости и жизни, по пятницам играет живая музыка, родственники празднуют то время, которое у них осталось вместе, потом благодарят нас даже! Хочешь почитать журнал с отзывами?». Она искренне не понимала, что давила мне на самую больную точку. В нашей семье не принято радоваться жизни, тем более, когда надо умирать.

Я спросила у нее, есть ли здесь какие-то практики кроме медицинских? Она сказала, да, есть массажи, иголки. Я спросила, а есть доулы смерти? У милой женщины сползла улыбка с лица, как будто я сказала запретное слово, и сейчас прийдет бабайка.

Нет, - сказала она. - Мы такого не любим. Мы правда делаем все, чтобы пребывание здесь было радостным. Конечно, я понимаю, это не такая радость, как в соседнем здании, для рожениц, но здесь тоже может быть радостно, поверь.

Я сомневалась, нужно ли уже сейчас, или подождать. Милая женщина ответила, что вот как раз в хорошей палате «освободилось место». И лучше не ждать, а то его займут. Снова в воздухе повисло несказанное запретное бабайское слово. Каким-то чудесным образом, места в хосписе «освобождаются». И их быстро “занимают”.

Лиминальное пространство, с двориком, с прудиком, кувшинками и рыбками, место последнего прибежища, где за семи печатями лежит табу на слово «смерть».

Я смотрела на пруд во дворике хосписа, с кувшинками и золотыми рыбками и плакала. Пруд из слез. Наверняка, все сюда приходят поплакать. Золотая рыбка, которая не может исполнить твои желания, она пришла побыть твоим молчаливым свидетелем. Рядом сидела компания из нескольких мужчин, один из них в коляске, курил траву. Я чуткая на такие вещи, от него все еще исходил мужской интерес ко мне, он был угловат, но еще не истощен. Мы молча с интересом посмотрели друг на друга. Ты к кому? - молча спросил он. Ты куда? - молча спросила я.

Через 3 месяца я снова буду плакать рядом с прудиком и золотыми рыбками, а этот мужчина с глубоким взглядом будет сидеть на краю кровати на колесиках, выкаченной на порог палаты в сад. Над ним будет стоять работница хосписа и мужчина, кто-то из его близких. Мужчина с глубоким взглядом уже не сможет встать самостоятельно, и опираясь на своего близкого, со вскинутыми руками к небу, он будет выглядеть, как огромный младенец в памперсе на голое тело, увидевший какой-то блик солнца или облачко в небе, которое привлекло его внимание. На следующий день его не станет. Но я пока только подозреваю это.

Я стою спиной к золотым рыбкам, облокотившись на камни прудика, завороженная видом “молящегося” в небо огромного младенца в памперсе, а рядом со мной сидят несколько людей и пьют пиво в пластиковых пакетиках. Люди улыбались о чем-то и их, как будто, абсолютно не смущало, что рядом я плачу, и большой младенец готовится в последнему переходу. Все имело место быть, все имело право быть, все ощущалось одновременно в полярных красках, но не противоречило друг другу. Я посмотрела на ребят опухшими глазами, они не извинялись, не смотрели на меня с жалостью, тем самым будто давая пространство для всего в этой жизни, ведь если им нормально рядом со мной радоваться, значит и мне нормально рядом с ними плакать и радоваться жизни одновременно.

Я прошла мимо, они подняли вверх «бокал» молча, и я ответила тем же жестом.

Через несколько недель папа начал стадию активного умирания, и мы с мамой были рядом с ним и провожали его в последний путь. Я вышла в комнату отдыха, чтобы согреться горячим чаем. Там чувачек играл лунную сонату для своего папы. Мы все сидели молча в “зале ожидания” и слушали Бетховена. Я подумала, это самый странный концерт в моей жизни. Был орган в Штефансдом в Вене поздно вечером при свечах, был Чайковский в Армянском монастыре в Старом Яффо с видом на море и шампанским. Но вот это вот все….. чай из соломы Высоцки в бумажном стаканчике с послевкусием клея, жесточайший холод проникающий из огромных стеклянных дверей и окон в начале марта ночью под звуки Бетховена и иранских бомбежек… это… достойно Ларса Фон Триера, как минимум, я считаю.

Была война в самом разгаре, мы часто бегали прятаться в мамаде (укрепленная комната на этаже, аналог бомбоубежища). Туда же частично, по желанию, поместили в кроватях прямо сейчас умирающих, чтобы они не умерли. Мы все прятались там от сирен, а я думала, что если папа слышит сирены, и это смещает его фокус, мешает умирать, или еще хуже - пугает его. И что, если ракета попадет в хоспис. И что меня раздражает сильно то, что приходится отходить от папы, чтобы убежать от смерти, в то время, как хочется быть рядом с папой, и свидетельствовать его смерть каждую секунду. И я как будто неслась под откос на двух поездах, которые следуют в разных направлениях, убегая от смерти и несясь ей навстречу одновременно.

Под утро папа ушел. Здесь просится описание, какой мне папа подарил опыт, сам того не желая даже. Но сейчас здесь минута молчания и пустота.

Мне нужно было оформить свидетельство о смерти, хоспис находился на территории больницы, и свидетельство выдавали в приемном покое. Но поскольку была война, приемный покой перенесли куда-то под землю. Я ходила по огромной территории больницы из корпуса в корпус и спрашивала, где приемный покой. К моему удивлению, большинство врачей не знали, а те, кто знали, показывали путь, по которому все равно что-то шло не так. И так я бродила в утреннем свете по этому городу, словно в кино Silent hill, и плакала от бессилия, усталости, слабости и потерянности. Я реально застряла в этом месте больших экзистенциальных переходов. Сирен утром уже не было, иначе это был бы уже полный Silent hill с потерей контакта с реальностью. Я вполне уже допускала существование чудесно танцующих ужасающих существ, но иранцы мне такого уникального опыта не подарили.

*По каждой байке было пролито достаточно слез, чтобы над ней посмеяться. Смех нужен для того, чтобы подсобирать ресурс и оплакивать снова.